Меню
16+

Официальный сайт газеты «Новое время».

04.08.2017 17:01 Пятница
Категории (2):
Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!
Выпуск 30 от 29.07.2017 г.

«Помнят воды Енисея жизнь нелёгкую мою…»

Автор: Подготовила Евгения Алексеева
Корреспондент

Фото Елены Чапало

Жизнь в чужой семье вряд ли можно назвать счастливой, тем более, когда помнишь тепло родного дома и лица отца и матери…

Эта история – жизненная картина, нарисованная любовью, слезами и одиночеством маленькой девочки Эмилии. Как и многие дети войны, она прошла много испытаний. Сейчас Эмилии Ивановне Сурьевой (в девичестве Автушко) – 82 года (на снимке). 

Будучи на пенсии, оставшись наедине со своими мыслями, всё чаще стали всплывать воспоминания о прошлом – голодное детство, любимая мама, люди, которых она встречала на своём жизненном пути. Строчка за строчкой, льются рекой из её взволнованного сердца слагаясь в стихотворения. Мы не могли остаться равнодушными к её биографии, потому что слишком мало осталось детей того времени. Слишком дорога память о подвиге, который они совершали каждый день для того, чтобы выжить…

– Моя мама родом из Беларуси, – рассказывает Эмилия Ивановна. – В 10 лет она осталась сиротой, после того, как вся её семья умерла от оспы, она же ослепла на один глаз.
В 1924 году в Сибирь её привезли тётки, оставив у знакомых водиться с детьми, сами уехали обратно, но все погибли в 42-м во время ожесточённых боёв.
Прожив в той семье до 17 лет, мама отправилась работать на кирпичный завод, где и познакомилась с моим отцом, но его увезли через два месяца. Как и многие из рабочих, он был временно сослан в наши края.
Родилась я в 1935 году в городе Красноярск. Тяжело было маме в то время одной заботиться обо мне. Она рассказывала, что я часто болела, с температурой в ясли не брали, и ей приходилось оставлять меня одну дома с первых месяцев жизни, ведь у нас не было никого, кто мог бы присматривать. Жили в бараке… «Заверну тебя в тряпки, поставлю кроватку к печке и на работу, – рассказывала моя бедная матушка. – На обед прибегу домой, покормлю, пелёнки поменяю – и обратно на завод... Порою, ты даже грудь не брала, почти мёртвая на руках у меня лежала. Врача приходилось вызывать, думала, не выживешь…»
Так промучилась она со мной два года и решила уехать в деревню Симоновка, где жили её земляки, даже вроде бы какая-то родня. В деревне половина людей работали в колхозе, половина – на кирпичном заводе. Переехав туда, мама стала пасти колхозных коров. Образования у неё не было, она даже подпись ставить не умела.
Симоновка стояла на берегу реки Енисей. Бывало, смотришь в окошко на его воды: то катера плывут, то пассажирские пароходы, например, «Мария Ульянова». Вечером там загорались огни, играла музыка.
К нашему берегу подходил колёсник «Грузия» чтобы подзаправиться дровами, которые заготавливали колхозники. Мимо деревни также проплывал теплоход «Красноярский рабочий». Он тащил за собою баржи с грузом по воде, протяжённостью в три километра – от нашей деревни и до села Предивинское. Теплоход так «тихо» шёл, что женщины успевали подплыть к ним на лодках и продать домашние продукты: сметану, творог, огурцы, всего помаленечку.
В деревне пустых домов не было, мы скитались по квартирам людей, у которых мама пасла коров. Так прожили до 1941 года, пока не началась война. В июне, когда самое время готовить для скота корм, мужчин и коней забрали. Сено косили женщины, что собрали и в зарод не сложили, так в копнах и оставили, под снегом и дождём.
Начальство решило молодняк да овец с полсотни голов угнать за 5 км от деревни, на стан. Там была ограда и поднавес, чтобы скотина перезимовали, а недалеко, посреди поля, стояла изба. Так как мы были бездомные, одну половину дома отгородили нам, вторую – овечкам с ягнятами. Мама и ещё одна девушка вынуждены были остаться на зиму ухаживать за скотом.
Рано утром, часов в 6, уезжали они в деревню за сеном на быках. Два раза в день приходилось ездить, чтобы покормить скот. Приезжали поздно, часов в 11 вечера. На следующий день, в 2 часа, гнали его на речку, долбили лёд, наливали в колоды, поили бедную скотинку, которая всё время дрожала от холода. Морозы тогда были лютые, сосны трещали, а птички на лету замерзали…
Я в это время, шести лет отроду, кормила, поила овечек с ягнятами, подметала, огонь в печке поддерживала. От избушки, метров в пятидесяти, стояло гумно, там было много мякины. Наберу её в ведёрко, принесу домой, выберу зёрнышки пшеницы, да кашу сварю в чугунке, на печке. Поначалу страшно было, боялась «прозевать» огонь в печке, но потом привыкла.
Мама и тётя всегда приезжали очень уставшие и замёрзшие. Иногда даже с обморожением лица и пальцев ног, особенно у мамы, я очень переживала за неё. Валенки не на что было купить, ходили в обносках.
Так мы и жили до 1947 года – зимой на стане, а летом – в деревне, потому что вокруг той избушки земля была засеяна пшеницей, а она не для нас росла. Государство всё забирало на фронт.
Весной, когда таял снег на полях, я со старушками ходила собирать гнилую картошку по полю, мы толкли её и пекли лепёшки. Там же колоски пшеницы или гороха собирали, но за это штрафовали и даже судили. Вместе с взрослыми женщинами и старушками я сажала картошку, бросала её в борозду и мне начисляли один трудодень. За него давали овсяную муку – 200 г., впрочем, там были одни только отруби, которые мы вымачивали, цедили и квасили, получалась жидкость вроде киселя.
После посадки картошки, в конце июня, со всеми остальными вязала веники для овец. В июле начиналась заготовка сена, я возила копны на быках. Помню, что ела всё что растёт – крапиву, пучки медужки, почки на молодых сосёнках.
В 1947 году маме дали медаль за работу, а в 1948-м отпустили из колхоза. Паспорт тогда не выдавали, идти было некуда. Парни уходили в ФЗО, там получали какую-нибудь специальность и устраивались. Девушки замуж выходили, лишь бы уйти из колхоза. Мы с мамой отправились работать на кирпичный завод.
В 13 лет я пошла в первый класс и училась до 1953 года, окончив 6 классов. В то время нам, наконец-то, дали жильё: домик в школьной ограде. Помимо работы на кирпичном заводе, мама ухаживала за рабочими лошадьми, их было 12 голов. Вот тогда мы поели хлебушка настоящего и даже мяса – вырастили поросёнка! К тому моменту мне исполнилось 20 лет.
В 1957 году я вышла замуж и родила 4-х детей – три парня и дочку. Пятьдесят лет мы держали скот, поросят, корову, подростков на мясо, кур и овец. Работала уборщицей в леспромхозе на нижнем складе, дети мои учились хорошо. Старший (инвалид второй группы) всю жизнь проработал на заводе. Средний сын после института работал инженером, а затем и начальником леспромхоза стал в Чернореченске. Дочка окончила вычислительный техникум, затем уехала работать в Якутию, вышла замуж, родила трёх дочек и сына. Все её дочери получили высшее образование. Я ими очень горжусь.
Моя мама умерла в возрасте 82-х лет. У неё очень болели руки и плечи, на которых она перенесла все тяготы жизни. Вот и я до её лет дожила…

Эмилия Ивановна встретила нас очень приветливо и бодро, когда мы приехали, чтобы сфотографировать и побеседовать с ней. Передав нам свои рукописи, она даже не потребовала их обратно, оставив в наших руках память всей своей жизни. Читая некоторые из её стихотворений, невозможно не расплакаться. Она пишет о том, как страшно ей было дома одной; как мерещились ей волчьи глаза за окном, когда слышался вой среди зимней ночи; как жалко ей было скотину, замерзавшую в лютые морозы на улице, и как она отогревала своим дыханием их мордочки, чтобы они не задохнулись.
Хочется выразить огромную благодарность этой маленькой, но очень сильной женщине, победившей болезнь, голод и минуты отчаяния. Здоровья вам, радости и улыбок на лицах ваших детей и внуков! Спасибо за ваш труд!

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи. Комментарий появится после проверки администратором сайта.

18